79 >

демократической болтовни  эфесцев,  их  политики, их новостей  об  "Империи"
(персидской, читатель понимает меня), базарного скарба их "актуальностей", -
ибо мы, философы,  прежде всего нуждаемся  в покое от  одного, от  всяческих
"актуальностей".  Мы чтим  все  притихшее,  холодное,  благородное, далекое,
прошедшее,  все  такое, при  виде чего  душе  нет  надобности  защищаться  и
сжиматься, - нечто, с чем можно говорить, не повышая  голоса. Вслушайтесь-ка
хоть однажды в тембр, присущий уму, когда он принимается говорить: каждый ум
имеет  свой тембр, любит свой тембр. Вот этот, к примеру,  должен  наверняка
быть агитатором, я хочу сказать, пустолыгой,  пустым  горшком: что бы в него
ни  входило,  всякая  вещь  выходит  из  него  приглушенной  и   утучненной,
отягченной  отголосьем  великой  пустоты.  Тот другой  редко  когда  говорит
неохрипшим голосом: домыслился  он,  что ли, до хрипоты?  Могло бы статься и
так  - справьтесь у физиологов, -  но  тот,  кто мыслит словами, мыслит  как
оратор, а не  как  мыслитель (это выдает, что,  по  сути  дела, он мыслит не
предметы,  не предметно, но лишь в связи с предметами и, стало быть,  себя и
своих слушателей). Вот еще  один, третий, он говорит назойливо,  он вплотную
подступается  к  нам,  нас обдает его дыханием - непроизвольно  мы закрываем
рот,  хотя он говорит с нами через книгу; тембр  его стиля объясняет, в  чем
дело  - что  ему  некогда,  что он  почти  не верит в  самого себя,  что  он
выложится сегодня или никогда уже. Но ум, уверенный в себе, говорит тихо; он
взыскует укромности,  он заставляет ждать себя. Философа узнают по тому, что
он чурается трех блистательных и громких вещей, славы, царей и женщин, - чем
отнюдь не сказано, что последние не  приходят  к  нему. Он  избегает слишком
яркого  света:  оттого и избегает он своего времени и  его "злободневности".
Здесь он подобен тени: чем дальше закатывается от него солнце, тем больше он
растет. Что  до его  "смирения", то, мирясь с  темнотой,  он мирится также с
известного  рода зависимостью и  стушевыванием; более того, он  боится  быть
настигнутым молнией,  его страшит  незащищенность  слишком  обособленного  и
броского дерева, на котором  всякая непогода срывает  свои причуды, а всякая
причуда свою непогоду. Его "материнский" инстинкт, тайная любовь к тому, что
растет в  нем,  подсказывает  ему ситуации,  где ему нет  нужды заботиться о
себе, аналогично тому, как инстинкт  матери в женщине поддерживал до сих пор
зависимое положение женщины вообще.  В конце концов  они  малопритязательны,

Следующая

79 >