73 >

года.  Что,  пожалуй,  поражает  больше  всего,  так   это  главным  образом
бесцеремонное изменение его суждения о ценности и месте самой музыки: велика
важность,  что до  сих пор  он  делал из  нее  средство, медиум,  "женщину",
которая  для преуспеяния решительно нуждалась в цели, в мужчине - именно,  в
драме!  Его  разом осенило,  что с шопенгауэровской теорией и реформой можно
сделать большее in majorem musicae gloriam -  именно, благодаря суверенности
музыки, как ее понимал Шопенгауэр: музыка,  стоящая особняком от всех прочих
искусств, независимое искусство  само по себе, не предлагающее,  подобно им,
слепки  феноменального  мира,  а  глаголящее,  напротив, языком самой  воли,
раздающееся   непосредственно   из  "бездны",   как  наиболее   сокровенное,
изначальное,  непроизводное откровение  ее.  Вместе  с  этим  исключительным
повышением   ставок   музыки,   как   оно,   по-видимому,   проистекало   из
шопенгауэровской философии, единым махом и неслыханно набил себе цену и  сам
музыкант:  отныне он становился  оракулом, жрецом, даже  больше, чем жрецом,
своего рода  рупором "в  себе"  вещей, неким телефоном  потустороннего  - он
вещал  впредь  не  только  музыку,  этот  чревовещатель  Бога,  -  он  вещал
метафизику:  что удивительного в том, что  в один  прекрасный день  он  стал
наконец возвещать аскетические идеалы?..
     6
     Шопенгауэр воспользовался кантовским пониманием эстетической проблемы -
хотя наверняка он взирал на нее не кантовскими глазами. Кант полагал оказать
искусству честь, выделив и выпятив  среди предикатов  прекрасного те именно,
которые составляют честь  познания: безличность и общезначимость.  Здесь  не
место разбирать, не было ли это в  существенном  ошибкой; что  я единственно
хотел бы  подчеркнуть,  сводится  к тому, что Кант,  подобно всем философам,
вместо   того  чтобы  визировать  проблему,  исходя  из   данных   художника
(творящего),  отталкивался  в своих  размышлениях  об искусстве и прекрасном
только от "зрителя" и при этом незаметным образом втиснул самого "зрителя" в
понятие "прекрасного".  Если  бы хоть этот "зритель"  был,  по крайней мере,
достаточно известен  философам прекрасного! - именно как факт личной жизни и
опыта, как полнота самоличных  сильных  переживаний, страстей, внезапностей,
восторгов по части прекрасного! Но действительным, боюсь, оказывалось всегда
противоположное:  и таким вот  образом получаем  мы от них  с  самого начала
дефиниции,  в коих,  как в  той  знаменитой  дефиниции,  данной  прекрасному

Следующая

73 >