55 >

приводит к жалкой прострации и самоуничижению, то наверняка  такой результат
менее отраден, нежели средний эффект наказания с характерной  для него сухой
и мрачной серьезностью.  Подумав же о  предшествовавших человеческой истории
тысячелетиях, можно сказать без колебаний, что развитие чувства вины сильнее
всего было  заторможено именно наказанием, - - по крайней мере  в случае тех
жертв,  на  которых  распространялась   карательная  власть.  Не   будем   в
особенности  недооценивать того,  что самим зрелищем судебных и экзекутивных
процедур  преступник лишается возможности  ощутить  саму  предосудительность
своего  поступка, своего образа действий: ибо совершенно  аналогичный  образ
действий видит он поставленным на службу правосудию, где это санкционируется
и  чинится без малейшего зазора  совести, - стало  быть, шпионаж, коварство,
взяточничество, ловушки, все крючкотворное и продувное искусство полицейских
и  прокурорских  чинов,  затем основательный,  не смягченный  даже  аффектом
грабеж, насилие, глумление, арест, пытки, умерщвление, как это и запечатлено
в различных видах  наказания,  - в  итоге целый  ряд процедур,  нисколько не
отвергаемых  и  не  осуждаемых его судьями по  существу, но лишь в известном
практическом отношении и применении.  "Нечистая совесть", это самое жуткое и
самое интересное растение нашей земной флоры, произросла не  на этой почве -
по  существу,  ничто   в   сознании  судящих,  самих  наказующих  в  течение
длительнейшего  периода времени не свидетельствовало о  том,  что приходится
иметь  дело  с  "виновным".  Речь  шла просто о зачинщике  зла,  о  каком-то
безответственном осколке  рока.  И  тот, на кого  впоследствии, опять же как
осколок  рока, падало наказание,  не  испытывал  при  этом иной  "внутренней
муки", чем в  случаях, скажем,  внезапной,  непредвиденной напасти, ужасного
природного бедствия, срывающейся и раздавливающей каменной глыбы,  с чем уже
и вовсе нельзя бороться.
     15
     Это  дошло  как-то,  каким-то  мудреным образом  до сознания Спинозы (к
досаде его толкователей, прямо-таки  старающихся  исказить его в этом месте,
например Куно Фишера),  когда однажды в послеобеденное время -  кто знает, о
какое  он терся  воспоминание, -  ему пришлось размышлять над  вопросом, что
собственно осталось в нем самом от  знаменитого morsus conscientiae - в нем,
выдворившем  добро  и  зло в  область  человеческого  воображения  и  злобно
защищавшем честь своего "свободного" Бога от тех кощунников, чьи утверждения

Следующая

55 >