41 >

жутким  образом  и,  пожалуй,  намертво  крючки  идей  "вина" и "страдание".
Спрашивая еще раз: в какой мере страдание может быть погашением  "долгов"? В
той мере, в какой причинение страдания доставляло высочайшее удовольствие, в
какой потерпевший выменивал свой убыток, в том числе и дискомфорт в  связи с
убытком, на  чрезвычайное  контрнаслаждение: причинять страдание - настоящий
праздник, нечто, как было  сказано,  тем  выше взлетавшее в цене, чем больше
противоречило оно рангу и общественному положению заимодавца.  Это сказано в
порядке предположения:  ибо трудно вглядываться в  корни  подобных подземных
вещей, не  говоря уже о мучительности  этого; и  тот, кто грубо подбрасывает
сюда  понятие "мести",  тот, скорее,  туманит и  мутит свой  взгляд,  нежели
проясняет его ( - ведь  и сама месть восходит к той же проблеме:  "как может
причинение   страдания   служить   удовлетворением?").  Мне   кажется,   что
деликатность,  больше  того,  тартюфство  ручных  домашних  зверей  (я  хочу
сказать,  современных людей,  я хочу  сказать, нас) противится тому, чтобы в
полную мощь представить себе, до какой степени жестокость составляла великую
праздничную радость древнейшего человечества, примешиваясь, как  ингредиент,
почти к каждому его веселью; сколь наивной, с другой стороны, сколь невинной
предстает его  потребность в жестокости, сколь  существенно  то, что  именно
"бескорыстная  злость"  (или,  говоря  со  Спинозой,  sympathia  malevolens)
оценивается  им как нормальное свойство  человека, -  стало быть, как нечто,
чему совесть от  всего  сердца говорит Да! Для более проницательного  взора,
пожалуй,  еще  и  сейчас  было  бы  что  заприметить  в  этой  древнейшей  и
глубиннейшей праздничной радости человека; в  "По ту сторону добра и зла", а
раньше уже в  "Утренней заре" я осторожным касанием указал  на  возрастающее
одухотворение и "обожествление"  жестокости, которое пронизывает всю историю
высшей культуры (и, в некотором значительном смысле, даже составляет ее). Во
всяком случае, еще не в столь  отдаленные  времена нельзя было и представить
себе монаршьих свадеб и народных празднеств большого стиля без казней, пыток
или  какого-то  аутодафе, равным  образом  нельзя  было  и  вообразить  себе
знатного дома без существ,  на которых могли без малейших  колебаний срывать
свою  злобу и пробовать свои жестокие  шутки (достаточно, к слову, вспомнить
Дон-Кихота при дворе герцогини: мы перечитываем сегодня Дон-Кихота с горьким
привкусом на языке, почти  терзаясь,  и мы показались  бы  в этом  отношении

Следующая

41 >