37 >

проблема, надо полагать, решалась отнюдь  не нежными ответами и  средствами;
может быть, во всей предыстории  человека и не было ничего более страшного и
более жуткого, чем его  мнемотехника. "Вжигать, дабы осталось в памяти: лишь
то, что не перестает  причинять боль,  остается  в памяти" - таков  основной
тезис наидревнейшей (к сожалению, и продолжительнейшей) психологии на земле.
Можно   даже  сказать,  что  всюду,  где  нынче  существует  еще   на  земле
торжественность, серьезность,  тайна, мрачные тона в жизни людей и  народов,
там продолжает действовать нечто от того ужаса, с которым некогда повсюду на
земле  обещали,  ручались,  клялись:  прошлое,  отдаленнейшее,  глубочайшее,
суровейшее  прошлое веет  на  нас  и  вспучивается в нас, когда  мы делаемся
"серьезными". Никогда не  обходилось без  крови, пыток, жертв, когда человек
считал необходимым сотворить себе  память; наиболее зловещие жертвы и залоги
(сюда относятся жертвоприношения первенцев), омерзительные увечья (например,
кастрации),  жесточайшие ритуальные формы всех  религиозных культов  (а  все
религии в  глубочайшей  своей подоплеке  суть системы жестокостей) - все это
берет начало в том  инстинкте,  который  разгадал в  боли  могущественнейшее
подспорье  мнемоники. В известном  смысле сюда относится вся аскетика: нужно
было   сделать    несколько   идей   неизгладимыми,   постоянно   присущими,
незабвенными,  "навязчивыми"   в   целях   гипнотизации   всей   нервной   и
интеллектуальной  системы посредством этих "навязчивых идей" -  аскетические
же процедуры  и жизненные формы  служат средством к тому, чтобы избавить эти
идеи   от  конкуренции   со  всеми   прочими   идеями,  чтобы   сделать   их
"незабвенными".  Чем хуже обстояло  "с памятью"  человечества, тем  страшнее
выглядели  всегда его  обычаи;  суровость  карающих  законов,  в  частности,
является  масштабом того,  сколько  понадобилось усилий, чтобы одержать верх
над  забывчивостью  и  сохранить в  памяти  этих  мимолетных рабов аффекта и
вожделения  несколько  примитивных требований  социального сожительства. Мы,
немцы,  явно не считаем себя  особенно жестоким и бессердечным  народом и уж
тем более особенно  ветреным  и беспечным; но пусть только  взглянут на наши
старые уложения о  наказаниях,  чтобы  понять, каких  усилий  на земле стоит
выдрессировать "народ мыслителей" (я хочу сказать, народ Европы, в котором и
по  сей  день можно сыскать еще максимум доверия,  серьезности, безвкусицы и
деловитости и который в  силу этих свойств присваивает себе право расплодить

Следующая

37 >