20 >

сторонам и нетерпения, даже слишком много радостного самочувствия, чтобы оно
было в состоянии преобразить свой объект в  настоящую карикатуру и в пугало.
Не  следует пропускать мимо ушей те почти благожелательные nuances, которые,
например,  греческая знать влагает во все  слова, каковыми она выделяет себя
на фоне  простонародья; как  сюда  постоянно примешивается и  прислащивается
сожаление, тактичность, терпимость, пока наконец почти все слова, подходящие
простолюдину, не  оборачиваются выражениями "несчастного", "прискорбного", -
и как,  с  другой  стороны,  "плохой",  "низкий",  "несчастный"  никогда  не
переставали звучать для греческого уха в одной тональности, в  одном тембре,
в коем преобладал  оттенок "несчастного": таково наследство  древнего, более
благородного, аристократического способа оценки,  который не изменяет самому
себе   даже   в   презрении.  "Высокородные"  чувствовали   себя   как   раз
"счастливыми"; им не приходилось  искусственно  конструировать свое  счастье
лицезрением собственных  врагов, внушать себе при случае это и  лгать  самим
себе  (как  это по обыкновению делают  все люди  ressentiment); они умели  в
равной   степени,  будучи  цельными,   преисполненными  силы,   стало  быть,
неотвратимо  активными  людьми,  не  отделять  деятельности   от  счастья  -
деятельное  существование необходимым образом  включается у них  в счастье -
все  это в  решительной противоположности к "счастью" на ступени бессильных,
угнетенных, гноящихся ядовитыми и враждебными чувствами людей, у которых оно
выступает,  в  сущности,  как наркоз, усыпление, покой,  согласие,  "шабаш",
передышка  души и потягивание конечностей, короче, пассивно. В  то время как
благородный человек полон доверия и  открытости по отношению к себе, человек
ressentiment лишен всякой  откровенности, наивности, честности  и  прямоты к
самому себе. Его душа косит, ум его  любит укрытия, лазейки и задние  двери;
все скрытое  привлекает  его как его мир,  его безопасность, его услада;  он
знает толк в молчании,  злопамятстве, ожидании, в сиюминутном самоумалении и
самоуничижении.  Раса  таких людей  ressentiment в  конце  концов  неизбежно
окажется умнее, нежели какая-либо знатная раса; она и ум-то будет почитать в
совершенно  иной мере,  именно,  как  первостепенное  условие существования,
тогда как ум у благородных  людей слегка отдает тонким  привкусом  роскоши и
рафинированности - как  раз здесь он и отступает на задний план,  освобождая
место для  полной уверенности  в функционировании бессознательно управляющих

Следующая

20 >