61 >

минимум  и  не  даёт  никакого  понятия  о  той дистанции,  о  том  лазурном
одиночестве,  в  котором  живёт это произведение.  У Заратустры есть  вечное
право сказать: "я замыкаю  круги вокруг себя и священные границы; всё меньше
поднимающихся со мною на всё более высокие горы; я строю хребет из всё более
священных гор".  Пусть  соединят воедино  дух  и доброту всех великих душ: и
совокупно  не  были  бы  они  в  состоянии  произнести  хотя  бы  одну  речь
Заратустры. Велика та лестница, по которой  он поднимается и спускается;  он
дальше  видел, дальше  хотел,  дальше мог, чем какой бы  то  ни было  другой
человек.  Он  противоречит каждым  словом,  этот самый утверждающий  из всех
умов; в  нём все противоположности связаны в новое единство. Самые высшие  и
самые низшие силы человеческой натуры, самое сладкое, самое легкомысленное и
самое  страшное  с  бессмертной  уверенностью  струятся у  него  из  единого
источника. До него не знали, что такое глубина, что такое высота, ещё меньше
знали, что такое истина. Нет  ни одного мгновения в этом откровении  истины,
которое было бы  уже предвосхищено, угадано кем-либо из величайших.  Не было
мудрости,  не  было  исследования   души,  не  было  искусства  говорить  до
Заратустры;  самое близкое, самое  повседневное говорит  здесь о неслыханных
вещах.  Сентенция дрожит  от  страсти;  красноречие  стало  музыкой;  молнии
сверкают  в не разгаданное доселе будущее. Самая могучая сила образов, какая
когда-либо существовала, является убожеством и игрушкой по сравнению с  этим
возвращением языка к природе образности. - А как Заратустра спускается с гор
и говорит  каждому  самое  доброжелательное! Как он  даже своих противников,
священников,  касается нежной  рукой и вместе с  ними  страдает из-за них! -
Здесь  в каждом  мгновении преодолевается  человек, понятие  "сверхчеловека"
становится здесь высшей реальностью, -  в бесконечной дали  лежит здесь всё,
что   до  сих   пор  называлось  великим  в  человеке,  лежит  ниже  его.  О
халкионическом начале, о  лёгких ногах, о совмещении  злобы  и легкомыслия и
обо  всём,  что вообще  типично для  типа  Заратустры, никогда  ещё никто не
мечтал  как о существенном  элементе величия. Заратустра  именно в этой шири
пространства,  в этой  доступности противоречиям  чувствует  себя  наивысшим
проявлением всего сущего;  и когда услышат, как он это определяет, откажутся
от поисков ему равного.
     -  душа,  имеющая  очень  длинную лестницу  и  могущая опуститься очень

Следующая

61 >