44 >

мне  стоило  больших  усилий  удержать возмущенных базельцев от  решительных
шагов. Безусловно  высказались  за  меня  лишь несколько  старых господ,  по
различным  и  отчасти необъяснимым  основаниям.  Между  ними  был Эвальд  из
Гёттингена,  давший  понять,  что мое нападение  оказалось  смертельным  для
Штрауса. Точно так же высказался старый гегельянец Бруно Бауэр, в котором  я
имел с  тех пор  одного  из  самых внимательных моих читателей. Он любил,  в
последние годы  своей  жизни, ссылаться на меня, чтобы намекнуть,  например,
прусскому историографу господину  фон  Трейчке,  у  кого  именно  мог  бы он
получить    сведения   об    утраченном   им   понятии   "культура".   Самое
глубокомысленное и  самое  обстоятельное  о  моей  книге  и ее  авторе  было
высказано   старым  учеником  философа  Баадера,  профессором   Гофманом  из
Вюрцбурга.  По  моему сочинению он  предвидел для  меня великое назначение -
вызвать  род кризиса  и  дать  наилучшее  разрешение  проблемы  атеизма;  он
угадывал во  мне самый инстинктивный и самый беспощадный тип атеиста. Атеизм
был тем,  что привело меня к Шопенгауэру. -  Лучше всего была выслушана и  с
наибольшей  горечью  воспринята  чрезвычайно сильная и  смелая защитительная
речь обыкновенно столь мягкого Карла Гиллебранда, этого последнего немецкого
гуманиста, умевшего  владеть  пером. Раньше его статью  читали в "Augsburger
Zeitung", а теперь ее можно прочесть, в несколько более  осторожной форме, в
собрании  его  сочинений.  Здесь  моя  книга представлена как  событие,  как
поворотный  пункт,  как   первое  самосознание,  как  лучшее  знамение,  как
действительное   возвращение  немецкой  серьезности  и  немецкой  страсти  в
вопросах  духа.  Гиллебранд  был полон  высоких  похвал форме сочинения, его
зрелому  вкусу,  его  совершенному  такту в различении личности  и вещи:  он
отмечал  его  как  лучшее полемическое  сочинение,  написанное по-немецки  -
именно  в  столь опасном  для  немцев  искусстве, как полемика,  которое  не
следует  им рекомендовать.  Безусловно утверждая, даже  обостряя  то, что  я
осмелился сказать о  порче языка в Германии (теперь они разыгрывают пуристов
и  не  могут уже  составить предложения), высказывая  такое  же  презрение к
"первым писателям"  этой нации, он кончил выражением своего  удивления моему
мужеству, тому "высшему мужеству, которое приводит любимцев народа на скамью
подсудимых"... Последующее влияние этого сочинения  совершенно  неоценимо  в
моей жизни. Никто с тех пор не спорил со мною. Теперь все молчат обо мне, со

Следующая

44 >