43 >

     Четыре   Несвоевременных  являются   исключительно  воинственными.  Они
доказывают,   что   я  не   был   "Гансом-мечтателем",  что  мне  доставляет
удовольствие владеть шпагой, - может быть, также и то, что у меня рискованно
ловкое  запястье.  Первое  нападение  (1873)  было  на немецкую культуру, на
которую  я уже  тогда  смотрел сверху  вниз с  беспощадным  презрением.  Без
смысла, без содержания,  без цели: сплошное "общественное мнение". Нет более
пагубного  недоразумения,  чем думать, что  большой успех  немецкого  оружия
доказывает что-нибудь в пользу этой культуры или даже в пользу ее победы над
Францией...   Второе  Несвоевременное  (1874)  освещает  все   опасное,  все
подтачивающее  и отравляющее жизнь в наших  приемах  научной  работы: жизнь,
больную  от этой обесчеловеченной  шестеренки  и механизма, от "безличности"
работника, от  ложной  экономии  "разделения  труда".  Утрачивается  цель  -
культура: средства  -  современные  научные  приемы  - низводят  на  уровень
варварства...  В  этом исследовании впервые  признается болезнью, типическим
признаком упадка  "историческое  чувство", которым гордится этот  век.  -  В
третьем  и  четвертом  Несвоевременном,  как  указание  к  высшему пониманию
культуры  и  к  восстановлению  понятия  "культура",  выставлены два  образа
суровейшего эгоизма  и самодисциплины,  несвоевременные типы  par exellence,
полные суверенного презрения ко всему, что вокруг них называлось "Империей",
"образованием",  "христианством", "Бисмарком",  "успехом",  -  Шопенгауэр  и
Вагнер, или, одним словом, Ницше...
     2
     Из этих четырех  покушений первое имело  исключительный успех. Шум,  им
вызванный, был во всех отношениях  великолепен.  Я коснулся  уязвимого места
победоносной  нации -  что  ее  победа  не культурное  событие,  а возможно,
возможно,  нечто совсем другое... Ответы приходили со всех сторон,  и отнюдь
не только от старых  друзей Давида Штрауса, которого я сделал посмешищем как
тип  филистера  немецкой  культуры  и  satisfait,  короче,  как  автора  его
распивочного евангелия о "старой и новой вере" ( - слово "филистер культуры"
перешло из моей книги в разговорную речь). Эти старые друзья, вюртембержцы и
швабы,  глубоко уязвленные  тем, что  я нашел смешным их чудо,  их  Штрауса,
отвечали  мне  так  честно  и  грубо,  как  только  мог  я  желать; прусские
возражения  были  умнее  -  в  них  было больше  "берлинской  хмели".  Самое
неприличное  выкинул  один лейпцигский листок,  обесславленные "Grenzboten";

Следующая

43 >