34 >

     Вам,  смелым искателям,  испытателям и  всем, кто когда-либо плавал под
коварными парусами по страшным морям, -
     вам,  опьяненным  загадками,  любителям сумерек, чья  душа привлекается
звуками свирели ко всякой обманчивой пучине:
     -  ибо  вы не хотите  нащупывать нить трусливой  рукой и, где можете вы
угадать, там ненавидите вы делать выводы...
     4
     Вместе  с тем  я делаю  ещё общее  замечание  о  моём  искусстве стиля.
Поделиться  состоянием,  внутренней  напряжённостью  пафоса  путём   знаков,
включая  сюда и темп этих знаков,  - в этом состоит смысл всякого  стиля; и,
ввиду    того   что    множество   внутренних    состояний   является   моей
исключительностью,  у  меня  есть  много  возможностей  для  стиля  -  самое
многообразное искусство стиля вообще, каким когда-либо наделён  был человек.
Хорош  всякий  стиль,  который действительно  передаёт внутреннее состояние,
который не ошибается в знаках, в темпе знаков, в жестах - все законы периода
суть искусство жеста. Мой инстинкт бывает здесь безошибочен. - Хороший стиль
сам по себе - чистое безумие, сплошной "идеализм": всё равно что "прекрасное
само  по себе" или "доброе само по себе"  или "вещь сама по себе"... При том
непременном  условии, что  есть  уши - уши, способные  на  подобный  пафос и
достойные  его, - что  нет недостатка в  тех, с кем позволительно делиться.-
Мой Заратустра, например, ещё ищет их - ах! он будет ещё долго искать  их! -
Нужно  быть достойным  того, чтобы испытывать  его... А  до тех пор не будет
никого,  кто бы  понял  искусство,  здесь  расточенное: никогда  и никто  не
расточал ещё столько новых, неслыханных, поистине  впервые  здесь  созданных
средств искусства. Что нечто подобное было возможно именно на немецком языке
-  это ещё нужно было доказать: я и сам раньше решительно отрицал бы это. До
меня не  знали, что можно сделать  из  немецкого языка, что можно сделать из
языка  вообще.  Искусство великого ритма,  великий  стиль  периодичности для
выражения  огромного  восхождения  и нисхождения высокой,  сверхчеловеческой
страсти,  был  впервые  открыт  мною;  дифирамбом  "Семь  печатей",  которым
завершается третья,  последняя часть Заратустры, я поднялся на  тысячу  миль
надо всем, что когда-либо называлось поэзией.
     5
     - Что в моих сочинениях говорит  не  знающий себе равных психолог, это,
быть  может, есть первое  убеждение, к которому приходит  хороший читатель -
читатель, которого я заслуживаю, который  читает меня так, как добрые старые

Следующая

34 >