33 >

переносишь  других книг, особенно  философских.  Это несравненное отличие  -
войти в столь благородный и утонченный мир: для  этого отнюдь не обязательно
быть  немцем; в конце концов  это  отличие, которое надо  заслужить. Но  кто
приближается  ко  мне  высотою хотения,  тот  переживает  при этом  истинные
экстазы познания: ибо я прихожу с высот, которых не достигала ни одна птица,
я  знаю  бездны,  куда не  ступала  ни одна нога.  Мне говорили,  что нельзя
оторваться ни  от одной из  моих книг, - я нарушаю даже ночной покой...  Нет
более гордых и  вместе  с тем более рафинированных книг: они достигают порою
наивысшего, что достижимо на  земле, - цинизма; для завоевания  их нужны как
самые нежные пальцы, так и самые храбрые кулаки. Всякая дряхлость души, даже
всякое расстройство желудка устранены из них раз и навсегда: никаких нервов,
только веселое  брюхо. Не только бедность и затхлый запах  души устранены из
них,  но в  еще большей  степени  все трусливое, нечистоплотное, скрытное  и
мстительное в наших внутренностях: одно мое слово  гонит  наружу  все дурные
инстинкты.  Среди  моих знакомых  есть  множество  подопытных  животных,  на
которых  я  изучаю  различную,  весьма  поучительно различную реакцию на мои
сочинения. Кто и  знать  ничего не хочет об их содержании, например мои  так
называемые  друзья, тот становится при этом "безличным":  меня поздравляют с
тем, что  я  снова зашел "так далеко",  - говорят  также об  успехе в смысле
большей  ясности  тона...  Совершенно  порочные  "умы",  "прекрасные  души",
изолгавшиеся  дотла,  совсем  не  знают, что им делать  с этими  книгами,  -
следовательно, они считают их ниже себя, прекрасная  последовательность всех
"прекрасных  душ".  Рогатый  скот  среди  моих  знакомых,  немцы,  с  вашего
позволения,  дают  понять, что не  всегда разделяют моего мнения, но все  же
иногда... Это я слышал даже о Заратустре... Точно так же всякий "феминизм" в
человеке, даже в  мужчине,  является для меня закрытыми воротами: никогда не
войдет он  в этот  лабиринт дерзновенных  познаний. Никогда не  надо  щадить
себя, жесткость должна  стать привычкой, чтобы  среди сплошных жестких истин
быть веселым и бодрым. Когда  я  рисую себе образ совершенного  читателя, он
всегда представляется мне чудовищем смелости и любопытства,  кроме того, еще
чем-то гибким, хитрым,  осторожным,  прирожденным  искателем  приключений  и
открывателем.  В конце концов я не  мог бы сказать лучше Заратустры - к нему
одному в сущности я и обращаюсь: кому захочет он рассказать свою загадку?

Следующая

33 >