31 >

чтобы  впредь  я  позаботился  и  о содержании;  доктор  Видман выражал свое
уважение перед мужеством, с каким  я стремлюсь к уничтожению всех пристойных
чувств. -  Благодаря  шутке  со  стороны случая каждое  предложение здесь  с
удивлявшей меня последовательностью было истиной, поставленной вверх ногами:
в  сущности,  не оставалось  ничего другого, как "переоценить все ценности",
чтобы  с замечательной точностью бить  по самой головке гвоздя - вместо того
чтобы  гвоздем  бить  по  моей  голове... Тем  не  менее  я  попытаюсь  дать
объяснение. - В конце концов никто не может из вещей, в том числе и из книг,
узнать  больше,  чем  он уже знает. Если для какого-нибудь  переживания  нет
доступа, для него нет уже и  уха. Представим себе  крайний случай: допустим,
что книга  говорит о переживаниях, которые лежат совершенно  вне возможности
частых  или даже редких опытов - что она является  первым  словом для нового
ряда опытов.  В  этом случае  ничего нельзя  уже и слышать,  благодаря  тому
акустическому заблуждению, будто там,  где ничего не слышно, ничего и нет...
Это и есть мой средний опыт и, если угодно,  оригинальность моего опыта. Кто
думал, что  он что-нибудь  понимал у меня, тот делал из меня нечто  подобное
своему образу,  нечто нередко противоположное мне, например "идеалиста"; кто
ничего не понимал у меня, тот отрицал, что со мной можно и вообще считаться.
- Слово  "сверхчеловек"  для обозначения  типа самой высокой удачливости,  в
противоположность "современным" людям, "добрым"  людям,  христианам и прочим
нигилистам - слово, которое в устах Заратустры, истребителя морали, вызывает
множество толков,  - почти всюду  было понято  с полной невинностью в смысле
ценностей,  противоположных  тем,   которые   были  представлены  в   образе
Заратустры: я хочу сказать,  как "идеалистический"  тип высшей породы людей,
как "полусвятой", как "полугений"...  Другой  ученый рогатый скот заподозрил
меня из-за него в дарвинизме: в нем находили даже столь зло отвергнутый мною
"культ  героев"  Карлейля,  этого крупного фальшивомонетчика знания и  воли.
Когда же я шептал на ухо, что скорее в нем можно видеть  Чезаре  Борджа, чем
Парсифаля, то не верили своим ушам. - Надо простить мне, что я отношусь  без
всякого любопытства к отзывам о моих книгах, особенно в газетах. Мои друзья,
мои издатели  знают  об этом и никогда не говорят мне  ни  о чем подобном. В
одном только особом случае  я увидел однажды воочию все грехи, совершенные в
отношении к одной-единственной книге - дело касалось "По ту сторону добра  и

Следующая

31 >