87 >

школа  и выставка  всех  чар  скепсиса,  свое культурное  превосходство  над
Европой. Способность  хотения,  и  именно  хотения всею волею, уже несколько
сильнее в  Германии,  и  опять-таки в  северной Германии  сильнее,  нежели в
средней; значительно сильнее она в Англии, Испании и на Корсике, там в связи
с флегматичностью, здесь  с твердостью черепов, - не  говоря  уже об Италии,
которая слишком  молода, чтобы знать,  чего ей хочется, и которая сперва еще
должна доказать, может ли она хотеть;  но величайшей и удивительнейшей  силы
достигает она в  том огромном срединном  государстве, где как бы  начинается
отлив Европы в Азию, - в России. Там сила воли откладывается и накопляется с
давних  пор, там воля  - и  неизвестно, воля  отрицания  или  утверждения, -
грозно  ждет  того,  чтобы,  по  излюбленному  выражению  нынешних  физиков,
освободиться. И не только  индийские войны  и  осложнения  в Азии нужны  для
того, чтобы Европа  освободилась от  своей величайшей  опасности,  нет,  для
этого необходимы внутренние перевороты,  раздробление  государства на мелкие
части и  прежде всего  введение  парламентского  тупоумия с присовокуплением
сюда обязательства для каждого читать за завтраком свою газету. Я говорю так
не потому, что желаю этого: мне  было бы больше по сердцу противоположное, -
подразумеваю под этим такое  усиление грозности России, которое заставило бы
Европу  решиться  стать в  равной степени  грозной,  т. е. посредством новой
господствующей  над  ней касты  приобрести  единую  волю,  долгую,  страшную
собственную  волю,  которая могла  бы  назначить  себе цели  на  тысячелетия
вперед, - чтобы наконец окончилась затяжная комедия ее маленьких государств,
а также ее династическое и демократическое многоволие. Время мелкой политики
прошло: уже  грядущее столетие  несет с собою борьбу за господство над  всем
земным шаром, - понуждение к великой политике.
     209
     Насколько новый  воинственный век, в который,  очевидно,  вступили  мы,
европейцы, благоприятствует развитию другого и более сильного вида скепсиса,
это  мне хотелось бы пока выразить лишь  в  притче, которую, конечно, поймут
любители немецкой истории.  Тот неспохватный энтузиаст - поклонник  красивых
рослых  гренадеров,  который,  будучи  королем   Пруссии,  дал  начало  духу
милитаристического  и  скептического гения,  -  а тем  самым, в  сущности, и
новому,  как  раз  теперь  победоносно  восходящему   типу  немца,   -  этот
сомнительный  и  сумасбродный  отец Фридриха  Великого  в  одном  пункте сам

Следующая

87 >