7 >

"истинами", -  очень  далекие от мужества совести,  которая  признается себе
именно в этом; очень далекие от хорошего вкуса мужества, которое дает понять
это также и другим,  все равно,  для того  ли,  чтобы предостеречь друга или
недруга,  или  из  заносчивости  и  для  самоиздевательства.   Настолько  же
чопорное, насколько и благонравное тартюфство  старого  Канта, с которым  он
заманивает нас на потайные диалектические пути, ведущие, вернее, совращающие
к его "категорическому императиву", - это зрелище у нас, людей избалованных,
вызывает улыбки, так  как мы  не находим ни малейшего удовольствия наблюдать
за тонкими кознями старых моралистов и проповедников нравственности. Или еще
этот фокус-покус с математической формой, в которую  Спиноза заковал, словно
в  броню, и  замаскировал  свою философию, - в конце  концов "любовь к своей
мудрости",  если  толковать это  слово правильно и  точно,  -  чтобы заранее
поколебать мужество нападающего, который осмелился бы бросить взгляд  на эту
непобедимую  деву  и  Палладу-Афину:  как  много  собственной боязливости  и
уязвимости выдает этот маскарад больного отшельника!
     6
     Мало-помалу для меня выяснилось, чем была  до  сих  пор всякая  великая
философия:   как  раз  самоисповедью  ее  творца,   чем-то  вроде  memoires,
написанных им помимо  воли и незаметно для  самого себя; равным  образом для
меня  выяснилось, что нравственные (или безнравственные)  цели  составляют в
каждой философии подлинное жизненное зерно, из которого каждый раз вырастает
целое растение.  В  самом  деле, мы  поступим  хорошо  (и  умно),  если  для
выяснения того, как, собственно,  возникли самые  отдаленные  метафизические
утверждения  данного  философа,  зададимся  сперва  вопросом:  какая  мораль
имеется  в виду  (имеется им  в виду)?  Поэтому  я  не думаю, чтобы "позыв к
познанию" был отцом философии, а полагаю, что здесь, как и в других случаях,
какой-либо иной  инстинкт пользуется  познанием  (и  незнанием!)  только как
орудием.  А кто приглядится к основным  инстинктам  человека,  исследуя, как
далеко они могут  простирать свое влияние именно в данном случае, в качестве
вдохновляющих гениев (или демонов и кобольдов), тот  увидит, что все они уже
занимались  некогда  философией  и  что   каждый   из  них  очень  хотел  бы
представлять собою последнюю цель существования и изображать управомоченного
господина всех остальных инстинктов. Ибо каждый инстинкт властолюбив; и, как
таковой, он пытается философствовать. Конечно,  у ученых,  у настоящих людей

Следующая

7 >