89 >

животной и растительной бесчувственности; либо он ищет борьбы и разжигает её
в  себе,  потому что скука  являет ему своё зевающее  лицо: он  бичует  своё
самообожествление самопрезрением и жестокостью, он наслаждается диким бунтом
своих страстей, острой скорбью греха, даже представлением своей  гибели;  он
умеет ставить западню своему аффекту, например внешнему властолюбию, так что
последнее переходит  в состояние величайшего унижения,  и  возбуждённая душа
святого выбрасывается  этим контрастом  из своей колеи; и  наконец,  если он
жаждет  видений, бесед  с  мертвецами или  божественными существами,  то  он
стремится в сущности лишь к редкому роду  сладострастия - но, быть может,  к
тому  сладострастию, в  котором,  как в  узле, связаны  все  иные его  роды.
Новалис, один  из авторитетов в вопросах святости на основании личного опыта
и  инстинкта, с наивной радостью высказывает однажды всю  ее тайну:  "Весьма
удивительно, что  ассоциация сладострастия, религии и жестокости не обратила
внимания людей уже давно на их тесное сродство и общую тенденцию".
     143
     Не  то,  что  есть святой,  а  то, что  он означает  в глазах несвятых,
придает  ему его всемирно-историческую  ценность. Благодаря тому  что  о нем
заблуждались, ложно истолковывали его душевные состояния и самым решительным
образом  выделяли  его  из  числа  остальных  людей,  как  нечто  безусловно
несравнимое и  чужеродно-сверхчеловеческое, - благодаря этому он приобрел ту
исключительную силу,  с  помощью  которой он  мог владеть воображением целых
народов и  эпох.  Он  сам не  знал  себя;  он  сам  понимал  письмена  своих
настроений, влечений, поступков согласно искусству толкования, которое  было
столь же натянуто  и  неестественно,  как пневматическое толкование  Библии.
Бестолковое и больное в его натуре, с ее сочетанием духовной нищеты, плохого
знания,  испорченного  здоровья, чрезмерно  раздраженных нервов,  оставалось
скрытым   для  его   собственного   взора,  как  и  для   взора  посторонних
наблюдателей.  Он не был особенно добрым человеком и  еще менее был особенно
мудрым  человеком;  но  он  означал  нечто,  что   по  благости  и  мудрости
превосходит  всякую   человеческую  меру.  Вера  в  него  укрепляла  веру  в
божественное и чудесное, в религиозный смысл всего бытия, в предстоящий день
последнего  суда.  В вечернем  блеске закатывающегося  солнца мира,  которое
сияло  над  христианскими  народами, тень  святого вырастала  до  чудовищных
размеров; она достигла такой высоты, что даже в наше время, уже  не верующее

Следующая

89 >