41

     Я предвосхитил свой ответ на проблему.  Предпосылкой для  него является
то, что тип Спасителя мы получили только в сильном искажении.  Это искажение
само  по  себе  очень правдоподобно. Такой  тип по многим основаниям  не мог
остаться чистым, цельным, свободным от примесей. На нем должна была оставить
следы  и среда, в  которой вращался  этот  чуждый образ, еще  более история,
судьба первой  христианской общины: она  обогатила этот  тип такими чертами,
которые  делаются понятными  только  в  целях  борьбы  или  пропаганды.  Тот
странный и больной  мир,  в который вводят  нас Евангелия, - мир как  бы из
одного русского  романа, где сходятся  отбросы общества, нервное страдание и
"ребячество" идиота, - этот мир должен был при всех обстоятельствах сделать
тип  более грубым:  в особенности  первые  ученики,  чтобы  хоть  что-нибудь
понять, переводили это  бытие, расплывающееся в символическом и  непонятном,
на язык  собственной грубости, - для них тип существовал только после того,
как  он  отлился в более знакомые формы... Пророк,  Мессия,  будущий  судья,
учитель морали,  чудотворец, Иоанн Креститель[46],  - вот  сколько
было обстоятельств, чтобы извратить тип... Наконец, не будем низко оценивать
proprium[47] всякого великого почитания, в особенности сектантского
почитания:  оно сглаживает  оригинальные,  часто мучительно-чуждые, черты  и
идиосинкразии в почитаемом существе - оно даже их не видит.  Можно  было бы
пожалеть, что вблизи этого интереснейшего из  decadents не  жил какой-нибудь
Достоевский,  т.  е.  кто-либо,  кто сумел  бы  почувствовать  захватывающее
очарование подобного смешения возвышенного, больного  и детского.  Еще  одна
точка зрения:  тип мог бы, как  тип  decadence, фактически совмещать в  себе
многое и противоречивое: такая возможность не исключается вполне. Однако все
говорит  против  этого  именно: предание должно было бы  в этом случае  быть
вполне   верным   и   объективным   -   а   все   заставляет   предполагать
противоположное. Обнаруживается зияющее противоречие  между проповедником на
горах,  море  и лугах,  появление  которою  так  же  приятно  поражает,  как
появление  Будды,  хотя  не на  индийской почве, и тем  фанатиком нападения,
смертельным  врагом теологов и жрецов, которого злость Ренана прославила как
"le  grand maitre en  ironie"[48]. Я  сам не сомневаюсь в  том, что
обильная мера желчи (и даже esprit[49]) перелилась в тип учителя из
возбужденного   состояния   христианской  пропаганды:  достаточно   известна

41