7 >

Увещевающий  дух  -   дух,  преисполненный  добротой,  лаской   и  безмерной
кротостью, которому ненавистны насилие и саморазрушение  и который никого не
хочет видеть в оковах, - он говорил с Вагнером. Он снизошел на него, ласково
обвил  его  крыльями  и указал ему  путь.  Мы  подходим здесь к другой сфере
вагнеровской натуры; но как нам описать ее?
     Образы, которые творит художник, - не есть он  сам, но  ряд образов,  к
которым он  явственно  питает глубочайшую  любовь, говорит во всяком  случае
кое-что о  самом  художнике. Пусть  предстанут  перед  вами  образы  Риенци,
Моряка-Скитальца  и  Сенты,  Тангейзера  и  Елизаветы,  Лоэнгрина  и  Эльзы,
Тристана  и Марке,  Ганса Сакса, Вотана  и Брунгильды:  через все эти образы
словно проходит  непрерывный,  в  недрах  земли таящийся поток нравственного
благородства  и  величия,  который  в  своем  течении становится все чище  и
прозрачнее, и  здесь мы стоим  - правда,  со стыдливой сдержанностью - перед
внутренним  процессом  в  душе самого Вагнера.  У  какого художника  найдешь
что-либо подобное в столь грандиозной форме? Шиллеровские образы, начиная от
"Разбойников"  и  кончая  Валленштейном  и Теллем, совершают  такой же  путь
облагорожения  и так же  говорят  нечто о развитии их творца, но  у  Вагнера
масштаб больше, путь длиннее.  Все принимает участие в  этом очищении, и его
выражением служит не только миф, но и музыка. В "Кольце Нибелунгов" я нахожу
самую нравственную музыку, какую только я знаю,  например, там,  где Зигфрид
будит   Брунгильду;  здесь  Вагнер  достигает  такого   величия  и  святости
настроения, что  мы  вспоминаем  о сверкающих  ледяных  и снежных альпийских
вершинах  -  столь  чистой,  уединенной, недосягаемой,  безмятежной, облитой
светом любви  является  здесь  природа;  все  тучи и  непогоды,  и даже  все
возвышенное лежит  ниже ее. Взирая  отсюда на  Тангейзера  и  Скитальца,  мы
начинаем  понимать,  как  сложился  Вагнер-человек,  как он начал  мрачно  и
беспокойно,  как  бурно  искал  он  удовлетворения,   как  стремился  он   к
могуществу, к опьяняющим наслаждениям, как часто бежал назад с отвращением и
как он хотел  сбросить с себя бремя, хотел  забыться,  отречься, отказаться.
Поток прорывался то  в ту, то  в другую долину  и  проникал в самые  мрачные
ущелья.  Во  тьме  этого почти подземного искания высоко  над ним показалась
звезда со  скорбным  мерцанием; он назвал ее, лишь только узнал,  верностью,
бескорыстной  верностью! Почему же светила она ему яснее и чище всего, какую

Следующая

7 >