54 >

разума,  непрестанно  вносящего в  борьбу  примирение.  Вся музыка Вагнера в
целом является образом мира в том смысле, как  его  понимал великий эфесский
философ,  -  как гармонии, порожденной спором, как единства справедливости и
вражды. Я  изумляюсь  возможности  найти  великую  линию  единой  страсти  в
множестве  расходящихся  по  различным  направлениям  страстей.  А  что  это
возможно, доказывает каждый отдельный акт вагнеровской драмы, рассказывающий
одновременно частные  истории  отдельных индивидов  и  вместе  с  тем  общую
историю  всех.   С  самого  начала  мы  уже  замечаем,  что  перед  нами   -
противоположные отдельные  течения, над  которыми  властвует  один  могучий,
определенно  направленный  поток.  Вначале  этот  поток неспокойно течет  по
подводным утесам, воды как будто  стремятся иногда  разделиться, броситься в
разные стороны. Но  постепенно мы  начинаем замечать,  что  внутреннее общее
течение  становится могущественнее, стремительнее.  Порывистое  беспокойство
переходит в  покой  широкого  грозного движения  к  еще  неведомой  цели.  И
внезапно, в  заключение, поток во всей своей шири  низвергается в глубину, в
демоническом  порыве  к клокочущей  бездне.  Никогда еще Вагнер не  бывал  в
большей степени самим собою, как тогда,  когда трудности удесятерялись, и он
с радостью законодателя  мог  широко проявить  свою власть. Укрощать бешеные
непокорные массы, приводя  их  к  простому ритму,  проводить  сквозь пестрое
многообразие  требований  и стремлений  единую  волю  -  таковы задачи,  для
которых  он чувствует  себя  рожденным и  в сфере  которых он чувствует себя
свободным. И при этом он никогда не изнемогает,  не падает  от истомления  у
цели. В то  время,  как другие старались сложить с  себя бремя, он постоянно
стремился  связать  себя  самыми  тяжелыми   законами.  Жизнь  и   искусство
становились  ему в  тягость,  если  он  не мог  играть  самыми  трудными  их
проблемами. Стоит  хоть раз вникнуть в отношение мелодии в пении к мелодии в
речи,  посмотреть,  как  Вагнер  относится  к  высоте,  силе  и  темпу  речи
обуреваемого  страстью человека, видя  в  ней природный прототип, подлежащий
переработке в искусстве, сообразить затем, как эта поющая страсть введена им
во все симфоническое построение музыки, чтобы получить представление  о чуде
преодоленных трудностей. При этом его изобретательность в малом и в великом,
вездесущность его духа и постоянное трудолюбие таковы, что при одном взгляде
на  вагнеровскую  партитуру  начинаешь думать, что  до него  не существовало

Следующая

54 >