53 >

он   слушает   старую  музыку   настроения.   Ему  стало   лишь   непонятным
взаимоотношение  отдельных  частей,  которое нельзя  уже  было объяснить  из
канона противопоставления.  Даже у  менее  значительных композиторов явилось
некоторое  презрение  к  требованию  художественной  целостности композиции,
последовательность частей в их произведениях стала произвольной. Изобретение
великой  формы  страсти  привело  по  недоразумению   к  прежней   отдельной
музыкальной  теме с  произвольным содержанием, и взаимное соотношение частей
исчезло совершенно. Вот почему  после Бетховена  симфония представляет такую
до странности  неясную  картину, в особенности  когда она в  частностях  еще
лепечет  языком бетховенского пафоса.  Средства не соответствуют  цели, да и
самая цель в общем не  ясна слушателю,  потому  что и самому композитору она
никогда  не была ясна.  Но  именно требование,  чтобы было  сказано что-либо
определенное и притом сказано с совершенной ясностью, тем настоятельнее, чем
выше, труднее и значительнее самый род произведения.
     Поэтому все  усилия  Вагнера  были  направлены на то,  чтобы найти  все
средства, служащие ясности. Прежде всего  он должен был освободиться от всех
предрассудков и требований старой музыки состояний и заставить говорить свою
музыку - этот звучащий  процесс чувства и страсти  - вполне  недвусмысленным
языком. Если мы сравним его реформы в музыке с тем,  что сделал изобретатель
свободной группы в области пластики, то мы получим представление о том, чего
он достиг.  Вся  прежняя  музыка, при  сравнении  с  вагнеровской, покажется
скованной, боязливой  и  неловкой, как будто на  нее нельзя смотреть со всех
сторон и она  стыдится самой себя. Вагнер улавливает  каждую ступень, каждый
оттенок  чувства  с величайшей  уверенностью  и  точностью.  Он берет  самое
нежное, отдаленное, тонкое движение души, не опасаясь, что оно ускользнет от
него,  и фиксирует его как нечто твердое и устойчивое, между тем как всякому
другому  показалось  бы,  что это неуловимый,  хрупкий мотылек.  Его  музыка
никогда  не страдает неопределенностью,  никогда  не  зависит от настроения;
все,   что  говорит   ею  -  человек  или   природа   -   отличается  строго
индивидуализованной  страстью.  Буря  и  огонь  получают  у   него  характер
принудительной  мощи,  присущей  личной  воле.  Над  всеми  этими  звучащими
индивидами   и   над  борьбой  их   страстей,   над  всем  этим  водоворотом
противоположностей  парит  верховное  понимание   правящего   симфонического

Следующая

53 >