49 >

свойства  ее,  перечислив которые,  мы все же  упустили  бы  самое могучее и
изумительное  в ней. Кто прочтет одно за другим такие  два произведения, как
"Тристан"  и "Мейстерзингеры", испытает  такое же удивление и  недоумение по
отношению к  языку их,  какое он  испытывает  по отношению к  их музыке: как
вообще возможно было творчески овладеть двумя мирами, столь противоположными
по  форме,  краскам,  строю и  душевному складу. Это  самая  сильная сторона
дарования Вагнера,  нечто  доступное  только  великому мастеру: для  каждого
произведения вычеканить особый язык и облечь новое  внутреннее  содержание в
новую  плоть и новые  звуки. Где  налицо  такая  редчайшая  сила,  -  всякое
порицание  всегда  останется  мелочным  и   бесплодным,  хотя  бы  оно  было
направлено  на  отдельные  вольности  и  странности или  на  частую  темноту
выражения и затуманенность мысли. К тому же тех, кто громче всего до сих пор
выражал свое порицание, в сущности,  отталкивал  и поражал не  самый язык, а
душа произведения и особый род выраженных им чувств и страданий. Будем ждать
того времени, когда и их душа преобразится, тогда  они сами заговорят другим
языком, и тогда, мне кажется, и  немецкий язык будет в  общем  находиться  в
лучших условиях, чем теперь.
     Но прежде всего все размышляющие о Вагнере, как о поэте и творце языка,
не должны  забывать, что  ни одна из  вагнеровских  драм не  предназначена к
чтению, и таким образом  к ним нельзя предъявлять тех требований, которые мы
ставим  литературной  драме. Последняя  имеет в виду действовать  на чувство
исключительно путем понятий и слов; эта задача подчиняет ее власти риторики.
Но  страсть в  жизни  редко  бывает  красноречива:  в литературной драме она
неизбежно должна быть таковой, чтобы вообще выразить  себя так или иначе. Но
когда  язык   народа   находится   уже  в  состоянии   упадка  и   увядания,
драматургом-литератором  овладевает  сильное  искушение придать  необычайную
окраску  и новую  форму словам и  мыслям. Он хочет поднять язык, чтобы вновь
зазвучали в  нем повышенные чувства,  и рискует при этом остаться совершенно
непонятым.  Он  хочет также  своими  возвышенными  афоризмами  и  блестящими
мыслями поднять страсть  на  некоторую высоту, и вследствие этого попадает в
другую опасность: становится неискренним и искусственным. Ибо действительная
страсть  жизни  не говорит  сентенциями;  а опоэтизированная  страсть  легко
возбуждает  недоверие  относительно своей честности,  если  она  существенно

Следующая

49 >