41 >

веление,  обращенное  к  нему  одному  -  вернуть мифу  его  мужественность,
освободить музыку от завороживших ее чар и дать ей  возможность  заговорить.
Он почувствовал, как  освободился от оков его дар драматического творчества,
как  утвердилось его господство над  еще  неоткрытым промежуточным  царством
между  мифом  и  музыкой.  Свое новое художественное  создание, в котором он
соединил воедино  все, что знал могучего, действенного, несущего блаженство,
он поставил теперь пред людьми с  великим,  мучительно острым вопросом: "Где
вы,   страждущие  тем  же,  чем  страдаю  я,  и  ждущие  того   же?  Где  та
множественность, в которой я жажду увидеть народ? Я узнаю вас по тому, что у
вас будет общее со  мной счастье и общее утешение: по вашей радости я узнаю,
в чем ваши страдания!"  "Тангейзером" и  "Лоэнгрином" задан был этот вопрос;
он искал себе подобных, - одинокий жаждал множественности.
     Но что ему пришлось испытать? Ни от кого он не услыхал ответа; никто не
понял его  вопроса. Не то, чтобы  последовало молчание, - напротив, отвечали
на тысячи вопросов, им не поставленных. О новых художественных произведениях
без умолку  трещали, словно  они были  созданы  только  для  того,  чтобы их
заглушили  слова.  Среди немцев  вспыхнула  какая-то  горячка  эстетического
писательства и  болтовни. Измеряли, ощупывали художественные  произведения и
личность самого художника  с бесстыдством,  свойственным немецким ученым  не
менее,  чем немецким  журналистам. Своими писаниями Вагнер пытался облегчить
понимание поставленного  им вопроса. Новое смятение и жужжание!  Композитор,
который пишет и мыслит, показался всем какой-то невероятной диковиной. Стали
кричать, что  он  - теоретик, желающий преобразовать искусство  на основании
каких-то   отвлеченных  умствований.  Побить  его   каменьями!   Вагнер  был
ошеломлен. Его вопрос остался непонятым, его страдания не встретили отклика,
его  произведения  были обращены  к  глухим и слепым;  народ,  о  котором он
мечтал,  оказался  химерой. Он поколебался и  остановился в нерешительности.
Перед его  взорами встала  возможность полного  крушения  всего  -  но  этой
возможности  он  не  испугался.  Может  быть,  по ту  сторону  разрушения  и
запустения  есть место для новой надежды, а может быть, и нет - но во всяком
случае "ничто" лучше  отвратительного  "нечто". Вскоре он  стал политическим
изгнанником и впал в нужду.
     И  только  теперь, вместе  с этим страшным поворотом в  его  внешней  и

Следующая

41 >