39 >

моя мутная голова, мой колеблющийся разум, мое сдавленное сердце, все, что я
зову своим,  как я презираю это! Не уметь летать, а только трепыхать! Видеть
над  собой высоту и не  уметь подняться  на нее! Знать путь, который ведет к
этому необозримому свободному горизонту  философа, твердой ногой вступить на
него,  и через несколько шагов отшатнуться обратно! И если  бы  хоть на один
день было осуществимо это великое желание, - как охотно можно было бы отдать
за  него  всю  остальную  жизнь!  Подняться   так  высоко,  как  поднимается
мыслитель,  в чистую  атмосферу  Альп и снегов, туда, где нет уже туманов  и
завес  и где основная сущность вещей выражается в резких и застывших формах,
но  с совершенной понятностью!  При  одной  мысли об  этом  душа  становится
одинокой  и  бесконечной;  но  если  бы  ее  желание  исполнилось,  если  бы
когда-либо взор пал на  вещи  прямо и светло,  подобно лучу света,  если  бы
замерли  стыд,  робость  и вожделение,  -  каким  словом  назвать  тогда  ее
состояние, этот новый  и загадочный трепет без возбуждения,  с  которым  она
тогда, подобно  душе Шопенгауэра, осталась бы  лежать  на великой,  писанной
образами книге бытия, на окаменевшем учении о становлении не как ночь, а как
раскаленный  красный свет,  заливающий весь мир.  И какая участь  -  почуять
своеобразное назначение и блаженство философа, чтобы ощутить всю шаткость  и
все  злосчастие нефилософов, безнадежно  жаждущих! Знать, что ты  - плод  на
дереве, который никогда не может созреть от недостатка света, и тут же рядом
с собой видеть солнечный свет, в котором ты нуждаешься!"
     Здесь достаточно  муки, чтобы  сделать такого  неудачника завистливым и
злобным, если бы он вообще  мог  стать завистливым и злобным; но вероятно он
обратит наконец свою душу в другую сторону, чтобы она не пожирала самое себя
в этом тщетном влечении, - и теперь он откроет новый круг обязанностей.
     И тут  я дошел до ответа на вопрос, возможно ли связать себя правильной
самодеятельностью с великим идеалом шопенгауэровского человека. Прежде всего
бесспорно следующее: эти  новые обязанности не суть  обязанности  одинокого;
напротив, обладая ими, принадлежишь  к  могущественному сообществу,  которое
соединено, правда, не внешними  формами  и законами, но зато единой основной
мыслью.  Это -  основная  мысль культуры, поскольку  последняя  ставит перед
каждым из нас лишь одну задачу:  содействовать созиданию философа, художника
и святого  в нас  и вне нас и тем трудиться над совершенствованием  природы.

Следующая

39 >