50 >

     Если мы верно поняли Штрауса, то он действительно настоящий  филистер с
узкой черствой душой  и с  учеными  и трезвыми потребностями, и вместе с тем
никогда нельзя так рассердить, назвавши  филистером,  как Давида Штрауса. Он
думает, что ему  воздают должное, если называют мужественным, дерзким, злым,
отчаянным, но  он более  всего  счастлив, если его  сравнить  с Лессингом  и
Вольтером,  потому что они именно и  не были филистерами. В поисках  за этим
счастьем,  он  чаще  становится  нерешительным,  сомневаясь,  должен  ли  он
сравняться со  смелой  диалектическою отвагою Лессинга или ему  больше  идет
держать   себя   сатирическим   и  свободомыслящим   старцем,  как  Вольтер.
Обыкновенно, когда  он садится писать, делает такое  лицо, будто бы он хочет
дать рисовать  с себя  портрет  и именно  то лессинговское, то вольтеровское
лицо. Когда  мы читаем его похвалу  вольтеровскому изображению, то, кажется,
что он убеждает современников (так как они этого не знают), какое  отношение
имеют они  к  новейшему  Вольтеру. Он  говорит: "У него есть преимущество  и
всюду оно  сохраняет  свой характер:  это простота  и  натуральность, полная
ясность, живость, подвижность и  приятное  воодушевление.  Нет  недостатка в
теплом  чувстве  и  энергии  там,  где  они  необходимы,  а  напыщенность  и
аффектация прямо  противны внутреннему характеру Вольтера; с другой стороны,
когда мы делаем общественным достоянием его иронию и чувства его страсти, то
в этом отношении он грешит не как стилист, а как человек". Штраус, очевидно,
отлично  знает,  какое  отношение  имеют  его  сочинения к  простоте  стиля;
простота была всегда отличительной чертой гения и, только как таковая, имеет
право на  простоту, натуральность и  наивность.  Она  не  доказывает  общего
честолюбия, если автор  выбирает  простую  манеру, потому  что  хотя  всякий
знает,  что  следует  считать  подобного  автора,  он все-таки  предпочитает
считать его гением. Гениальный автор высказывается  не только  в простоте  и
твердости  убеждений,  но  его  величайшие   способности  как  бы  играют  с
содержанием, как  бы  оно  не  было  опасно и трудно. Никто  не  может  идти
твердыми шагами  по неизвестной и загражденной тысячью препятствий дороге, а
гений  отважно,  смелыми  и  красивыми  прыжками  продвигается  по  подобной
тропинке и  не  считает  нужным  заботливо и осторожно  размерять  шаги.  То
обстоятельство,  что   проблемы,  мимо  которых  таковые  будут  обсуждаться
мудрецами всех столетий, знает и сам Штраус, и все-таки называет свою  книгу

Следующая

50 >