37 >

     Итак,  мы достаточно уже  изучили небо и  мужество последователя  новой
веры  и  теперь можем поставить  последний  вопрос. Каким образом пишет  он,
Штраус, свои Религиозные акты?
     Тот, кто строго и без предвзятого мнения может ответить на этот вопрос,
для  того  является  фактом,  что  штраусовская  настольная  книга немецкого
филистера  вышла  шестым  изданием. Для нас  же является в достаточной  мере
загадочным это явление, если приходится слышать,  что в ученых кругах и даже
в немецких университетах книгу этого оракула приняли очень радушно. Студенты
приветствовали ее как канон для  великих умов. Профессора не опровергали ее,
а кое-где находили ее даже евангелием  ученого. Сам Штраус дает  понять, что
его книга  признаний  не должна быть  принята  к сведению только  учеными  и
образованными  людьми,  но   мы  держимся  того  мнения,  что  она  касается
преимущественно ученых, чтобы как в зеркале показать им их жизнь, как они ее
проводят.  В том-то и весь фокус: магистр  выставляет  себя с такой стороны,
будто бы рисует новое мировоззрение,  и его собственная похвала из  всех уст
возвращается на него же потому, что каждый может думать, что он судит о мире
и  жизни именно так  и  что Штраус именно  на нем  прочувствовал то,  что он
требует  от  будущего. Этим и объясняется  необыкновенный  успех этой книги.
"Так, - как гласит эта книга, - мы живем и проводим жизнь осчастливленные" -
восклицает  ученый навстречу ей и  радуется, что и другие радуются тому  же.
Хотя он относительно некоторых вопросов и думает иначе, чем Штраус, напр., о
Дарвине или о смертной казни, он все же относится к этому почти  равнодушно,
потому что он в общем чувствует безопаснее для себя дышать своим собственным
воздухом  и  слышать  отголосок  своего   голоса,  своих  потребностей.  Так
мучительно должно затронуть это всеобщее  заключение всякого истинного друга
немецкой культуры, так неумолимо строго должен  он объяснять подобный факт и
не бояться открыто высказать свое объяснение.
     Все  мы знаем обыкновенный способ нашего века обходиться  с наукою. Да,
мы  знаем его,  потому  что  сами живем и  поэтому-то  никто не  задает себе
вопроса,  какая  польза  может  быть  для культуры  при подобном отношении к
науке,  предполагая,  конечно,  что  всюду  на первом  плане находится самое
лучшее  стремление  и самое горячее желание работать  для  культуры.  Ведь в
самом  существе  стремящегося   к  знанию  человека   лежит   действительная
странность (совершенно  несоответствующая его личному виду).  Он лишает себя

Следующая

37 >